Книгоизгнание. Как запреты поменяли издательскую сферу в России

Поворотным событием в российском книгоиздании стал арест в мае 2025 года трех сотрудников издательств Popcorn Books и Individuum (входят в холдинг «Эксмо — АСТ») по обвинению в «организации деятельности экстремистской организации». Наступление на книжный рынок началось до этого, но после атаки на издателей давление резко выросло. Штрафы стали получать независимые книжные — например, магазин «Подписные издания» и «Фаланстер» в Москве.

По версии следствия, Popcorn Books и Individuum продолжали издавать и продавать книги, которые «формируют „ЛГБТ-идеологию“» (речь идет о литературе в жанре young adult, иногда — с более или менее выраженной квир-тематикой), несмотря на вступившие в силу запреты. Спустя год арестованные сотрудники все еще находятся под домашним арестом в ожидании суда. Издательство Popcorn Books объявило о закрытии в январе 2026, а Individuum продолжает работать.

С 2022 года российские магазины по цензурным причинам убрали из продажи порядка 600 наименований книг, подсчитало «Агентство». Пик изъятий пришелся на февраль 2024 года, когда маркетплейс «Мегамаркет» убрал из продажи 252 книги из-за закона о «пропаганде ЛГБТ», в том числе произведения Оскара Уайльда, Стивена Кинга, Харуки Мураками и даже Достоевского («Неточка Незванова»).

Новый пик пришелся на упомянутое выше «дело издателей» — после него издательства изъяли из магазинов 153 наименования книг. Бóльшую часть отозвали по инициативе издательств, чуть меньше — по инициативе самих магазинов. Среди книг, снятых с полок, — произведения Фредрика Бакмана, Джона Бойна и Урсулы Ле Гуин, а также 26 книг, вышедших в «Редакции Елены Шубиной» (входит в АСТ), в том числе книги Людмилы Улицкой, Алексея Сальникова и Аллы Горбуновой. Основная причина изъятий — «положительное отношение к ЛГБТ-тематике или эпизоды с ЛГБТ».

Однако ЛГБТ далеко не единственный запрет. В конце февраля 2026 года СМИ опубликовали письмо Главного управления по контролю за оборотом наркотиков (ГУНК) МВД России в Российский книжный союз, в котором рекомендуется взять на заметку составленный подведомственными экспертами словарь сленга наркопотребителей, чтобы не допустить появления произведений с этими словами в печати. Список состоит примерно из 800 слов, взятых из 15 тематических справочников, одного автореферата и словаря Ожегова.

С 1 марта в России вступили в силу новые ограничения: теперь лицам младше 18 лет нельзя продавать книги с упоминанием наркотических средств, а тем, кто старше, — без полиэтиленовой герметичной упаковки, специальных знаков «18+» и соответствующей маркировки: «Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность».

Причем речь идет о любых книгах, где упоминаются запрещенные вещества, а это десятки тысяч изданий. По сети уже разлетелись фотографии классики с предупредительными маркировками — от Пушкина до Ольги Берггольц. Литератор Роман Осьминкин в своем Facebook опубликовал отрывок, который, по всей видимости, и заставил владельцев «Фаланстера» наклеить предупредительную наклейку на книгу поэтессы: 

«Все было бы хорошо, — так вот надо было проклятому зубу разболеться — так больно, как в детстве. Глотаю всякую обезболивающую смесь, куда входит люминал, а от этого немного полегче и состояние сонное, как у оглушенного судака». 

Люминал — это барбитурат с сильным седативным, снотворным и противоэпилептическим действием. С 2013 года в России его отнесли к наркотическим веществам, вызывающим зависимость.

Владелец «Фаланстера» Борис Куприянов написал по следам мартовского запрета, что новые ограничения оказались самыми массовыми, хотя внимание властей к наркотическим веществам — всего лишь один из эпизодов в цепи ограничений: 

«Книги про народные верования покупать еще можно, а вот про ведьм, которые за сатану, уже нельзя, как и книги про сатанизм. Книги, где упоминаются лица нетрадиционной сексуальной ориентации, не могут продаваться вообще, без всякого снисхождения, даже если подобное лицо в них осуждается». 

Силовые структуры действительно периодически проводят рейды в поисках «сатанинской» литературы, как это случилось, например, в Петербурге, где суд по иску прокуратуры запретил четыре таких издания. 

Ранее из магазинов и библиотек уже начали пропадать книги писателей-«иноагентов» (хотя формального запрета на продажу нет, достаточно специальной упаковки, но некоторые продавцы перестраховываются).

Однако издательства часто всё же стремятся опубликовать книгу, если доля «запрещенки» в ней минимальна. Как правило, в таких случаях запрещенные фрагменты заменяются черными прямоугольниками или отточиями, иногда — с указанием на то, что фрагмент был удален в соответствии с требованиями законодательства РФ.

Например, в изданной Ad Marginem книге Симоны де Бовуар «Старость» изъят фрагмент рассуждения о пьесе римского драматурга Тита Макция Плавта «Касина»: «В „Касине“ Лисинам обливается духами, чтобы понравиться девушке, в которую влюблен его сын», — и дальше следует закрашенный черным прямоугольником фрагмент. В оригинале в изъятом предложении речь идет о том, что отца перехитрили и вместо возлюбленной сына он обнаруживает в постели другого мужчину.

Другой пример — сборник малой прозы Сьюзен Сонтаг «Отчет. Рассказы», также изданный Ad Marginem. В рассказе «Малыш» рассуждение об ученике старших классов прерывается тем же черным прямоугольником: «Мы всегда чувствуем, когда Малыш от нас что-то скрывает. Чего-то стыдится. <…>». Если заглянуть в оригинал, можно увидеть, чего Малыш стыдится особенно сильно: своего увлечения преподавателем журналистики мистером Бергом.

Есть и попытки российских авторов написать книгу на тему, исторически связанную с гомосексуальной культурой, но так, как будто этого пласта совершенно не существует. Такой книгой стала вышедшая в издательстве МИФ «Интимная Греция» Марии Абороновой. 

Подзаголовок издания: «Измены Зевса, похищения женщин и бесстрашные амазонки». В самом начале книги дается дисклеймер о том, что работа не претендует на реализм: «Когда в качестве темы заявляется положение женщин, люди часто ждут сенсаций, громких заголовков и разоблачений. Возможно, я сразу кого-то огорчу, но в этой книге их не будет. В первую очередь потому, что в книге не рассматривается полностью весь массив знаний о положении женщин в Древней Греции, а лишь несколько мифов, которые анализируются с точки зрения того, как их понимали древние греки. Было бы неправильно делать серьезные выводы обо всем обществе в целом, рассмотрев только пару примеров».

«Интимная Греция» — это успешная попытка спрятать слона в комнате: прочитав ее, вы узнаете множество подробностей из интимной жизни древних греков (в одном полисе развод мог инициировать и отец мужа, а в другом отец мог продать дочь в рабство), но ни слова не прочтете о ее гомосексуальном измерении.

Борис Куприянов приводит несколько версий, циркулирующих в сообществе. Первая, которую сам Куприянов отметает как наименее релевантную, связана с глупостью исполнителей. Вторая — с необходимостью создать такие условия, чтобы любой книжный магазин и любое издательство можно было в любой момент закрыть: «Некое такое предупреждение для всех игроков: мы вас контролируем — не шалите; если что — пеняйте на себя». Третья — с попыткой создать условия для закрытия всей розничной книжной торговли: «Что ни говори, два крупных маркетплейса контролировать проще, чем сотни маленьких и не очень маленьких книжных магазинов».

Есть и четвертая версия, которой придерживается сам Куприянов. Он считает, что один из главных триггеров давления на сферу — активность группы литераторов, которые таким образом хотят ускорить планирующийся переход книжной сферы из подчинения Минцифры в Минкульт: 

«Некоторые литераторы и примкнувшие к ним копирайтеры хотят показать свое влияние на власть. Хотят привлечь внимание власти. Группа писателей очень хочет… выполнять поручения власти. <...> Они и апеллируют к советской модели. Но только к одной ее стороне — привилегиям, благам для некоторых». 

Говоря об этих литераторах, Куприянов упоминает одного «претендента в классики», который считает, что «без литературы невозможна никакая государственная идеология». Нетрудно догадаться, что речь идет о Захаре Прилепине, который активно взаимодействует с Министерством культуры. На вопрос The Insider о том, как именно активность литераторов связана с запретами, Куприянов ответил лаконично: «Стучат». При этом он считает, что такая деятельность литераторов вряд ли поспособствует переходу сферы в ведомство Минкульта, поскольку независимое книгоиздание их не интересует.

Николай (имя изменено), работник нескольких независимых российских издательств, специализирующихся на художественной литературе, считает, что новая волна запретов идет с двух сторон. По его мнению, с одной стороны речь идет о планомерной стратегии государства и деятельности патриотической общественности и различных консервативных организаций вроде «Союза 24 февраля», а с другой — о локальных активистах, которые «бегут впереди паровоза». 

Николай привел в пример ситуацию, произошедшую на фестивале связанного с государством проекта «Читающая Россия», где он продавал книги: 

«Приходит мужик, долго рассматривает книги, о чем-то беседует с продавцами — и вдруг находит книгу про гендер. У него мгновенно что-то перещелкивает в голове, и он начинает агрессивно разговаривать с работниками. Потом вызывает полицию, приезжают двое полицейских, которые отмахиваются от мужчины, потому что им, очевидно, не хочется разгребать „пропаганду ЛГБТ“ на государственном фестивале. И такое случается довольно часто».

Книжный рынок в России сильно монополизирован: значительную часть продукции выпускает издательская группа «Эксмо — АСТ». При этом в стране существуют сотни небольших издательств, зачастую публикующих менее популярную и более радикальную литературу. Однако если крупный холдинг обладает достаточными ресурсами, чтобы пережить запреты, оплатив штрафы, обеспечив собственную экспертизу и перестроив издательскую политику под требования государства, то небольшим издательствам приходится сложнее. Некоторые из них решили закрыться на фоне запретов. 

Так, еще в декабре 2024 года объявило о закрытии издательство no kidding press, специализирующееся на переводной экспериментальной прозе, в основном написанной женщинами. В числе причин закрытия издательство назвало серьезные трудности последних лет: блокировку каналов распространения, попадание в стоп-листы ярмарок и общее давление, сделавшее работу небезопасной. 

И действительно, из 2026 года сложно представить, чтобы книги этого издательства, в большинстве из которых в том или ином виде часто речь заходит о «нетрадиционных» ценностях, остались бы без внимания со стороны власти.

Хотя монополисты книжного рынка продолжают работу, трудности, связанные с усилением государственного контроля, ложатся на плечи рядовых сотрудников. Вот как описывает ситуацию редактор одного из популярных направлений крупного российского издательства Анна (имя изменено): 

«За моим сегментом наблюдают особенно пристально — это популярная литература, которую часто берут молодые девчонки. Всё началось два года назад, когда стали появляться первые цензурные указания от начальства. В одной книге был персонаж-гей, но тогда ограничения еще были связаны с тем, чтобы он не был главным персонажем. Потом оказалось, что это не должен быть положительный персонаж. Сюжетную линию с известным тропом „друг-гей“ пришлось менять в последний момент — он стал „милфхантером“». 

О похожем случае рассказала The Insider сотрудница «Подписных изданий»: издательство при магазине третий год не может выпустить книгу, поскольку несколько раз подряд на стадии подготовки книги к печати в силу вступали всё новые ограничения.

Анна рассказывает, что со временем количество запретов от начальства стало только расти: всё, что хоть как-то связано с ЛГБТ-контекстом, оказалось запрещено, даже негативные или шуточные упоминания. Также она рассказала о сцене секса втроем, из которой после введения запретов пришлось вычищать любые намеки на то, что во время секса один мужчина как-либо взаимодействовал с другим.

Похожие правки редакторы вносят и в книги с упоминанием наркотиков — по словам Анны, в одной книге наркотики просто заменили на снотворное. Запрет действует даже на выдуманные вещества: Анна рассказывает, что потенциально издательству придется заменять и «сомы» из антиутопии Олдоса Хаксли, и, к примеру, фигурирующие в жанре фантастики препараты, меняющие геном человека.

По словам Анны, картина сильно изменилась после арестов издателей: 

«Это привело к большим изменениям внутри холдинга. Многие импринты закрылись или переориентировались. Также стали внедряться практики по контролю и цензурированию — появился ИИ-агент, в который можно загрузить текст и получить сводку проблемных моментов. Сначала был фильтр только на ЛГБТ, потом добавили наркотики, порнографию, чайлдфри, педофилию. Естественно, ИИ часто тупит, поэтому ввели еще специальную комиссию: главы всех отделений раз в неделю собираются и обсуждают спорные места. Без ИИ-анализа ты не можешь подать заявку на публикацию произведения».

После проверки ИИ, рассказывает Анна, текст вычитывают литературные редакторы. Далее следуют переговоры с автором на предмет изменений в тексте или купюр. Но это, по словам Анны, еще не самое пугающее в ее новых рабочих обязанностях: 

«Мы, редакторы, все подписали документ, в котором соглашаемся с тем, что берем на себя ответственность, связанную с публикацией продукции. Думаю, издательство решило таким образом замотивировать сотрудников делать все эти проверки». 

Несмотря на то что новые меры встретили недовольство редакторов, издательство, по словам сотрудницы, поставило ультиматум: не нравится — уходи. В результате из издательства уволилось несколько редакторов, но большинство смирилось с новыми правилами, тем более что руководство упирало на то, что эти меры, напротив, позволят обезопасить издательство от неприятностей в будущем.

Многое в решении издательства зависит от позиции автора или правообладателя книги. Анна рассказывает, что авторы, как правило, сопротивляются цензурным изменениям, но ей всегда удавалось уговорить автора принять правки. Дело еще и в том, что позиция издательства в отношении авторов не менее жесткая, чем по отношению к работникам: если автора не устраивают правки, книга просто не будет опубликована. Однако если потеря рядового автора для холдинга не является большой проблемой, то с крупными авторами приходится вести более длительные переговоры и досконально рассказывать про риски.

Пожелавший остаться анонимным бренд-менеджер крупного издательства упомянул о случае с книгой Рокси Данн «Еще молода», которую планировало выпустить с цензурой нескольких фрагментов издательство Loft. «Правообладатель запретил резать текст, и книжку не выпустили. Там уже обложка была готова, ее начали блогеры показывать, но вдруг она слетела со всех сайтов», — рассказывает он. 

Похожим случаем поделилась с The Insider и переводчица японской литературы: «Обычно японские издатели спокойно сотрудничают с Россией, хотя я знаю, что, например, Харуки Мураками против цензурных выемок, поэтому его новую книгу не перевели».

В такой ситуации часть работы по цензуре ложится на плечи переводчика. Та же переводчица с японского рассказывает: 

«Все начинается с рецензирования. Я писала рецензии на книжки, так как издателям надо решать, покупать права или нет, а языков они не знают. Раньше просто был отдельный пункт про наличие ЛГБТ и сомнительных моментов. А теперь с этим строже: я когда недавно писала рецензию, были вопросы в духе „как вы думаете, не испортит ли эта книга ребенка, с точки зрения родителей?“».

Кроме того, та же переводчица рассказала The Insider, что в среде переводчиков сейчас становится актуальным вопрос о том, кто должен находить «крамолу»: «В целом существует консенсус: это не дело переводчика, дело переводчика — сообщить. Просто в договорах на перевод книги встречаются фразы вроде „переводчик гарантирует, что его работа не нарушает законы РФ“».

Собеседница издания и сама сталкивалась с цензурой: «Когда мы издавали „Симпати Тауэр Токио“ Риэ Кудан, там какие-то небольшие моменты были изменены. Что-то вроде „N. забеременела в 14 лет и хотела покончить с собой“ — но это не убрали, а пригладили. При этом я переводила детектив, где была целая сцена в гей-баре, но ее не тронули. Ну и вообще упоминания ЛГБТ я периодически встречаю в переведенных японских книгах, которые читаю».

Положение книжных магазинов осложняет правовая неразбериха. Например, в начале марта 2026 года сооснователя книжного «Все свободны» Артема Фаустова оштрафовали на 50 тысяч рублей за продажу книги «Медвежий угол» Фредрика Бакмана, несмотря на то что ранее экспертиза Российского книжного союза посчитала, что ничего запрещенного в этой книге нет. Эта экспертиза состоялась после того, как в декабре 2025 года владельца сети магазинов «Читай-город» оштрафовали за продажу книг того же автора.

При этом сотрудники «Все свободны» рассказывают, что сняли книгу с продажи практически сразу после новостей о штрафе владельцу «Читай-города», однако ее все-таки успел купить человек, сделавший донос. В соцсетях магазина добавили, что этот же покупатель написал донос и на другой петербургский книжный.

Ситуация с новыми маркировками тоже не выглядит до конца отрегулированной. Вот как о последствиях новых ограничений рассказывает сотрудница независимого книжного Ирина: 

«Новый закон о запрещенных веществах вообще кажется полным безумием, потому что выполнить все требуемые манипуляции силами маленького коллектива очень сложно, если не невозможно, с учетом того, что не всегда понятно, в каких книгах могут упоминаться такие вещества и что под ними подразумевается. Формулировки, как обычно, слишком широки».

По словам собеседницы The Insider, издательства сами присылают списки книг, в которых упоминаются запрещенные вещества, но это происходит не всегда; кроме того, не все издатели помнят, в каких книгах точно есть такие упоминания: «Какие-то книжки, учитывая то, что не все издательства присылают списки, мы выискиваем сами. Вообще книг, которые подпадают под новые ограничения, огромное количество, и все их, увы, маркировать невозможно, как ни старайся. Один независимый издатель написал, что он помнит наверняка только об одной книге, а с остальным, мол, нужно разбираться самим».

И хотя книжный, в котором работает Ирина, не штрафовали из-за изданий с запрещенным содержанием, случаи с другими магазинами заставляют перестраховываться. Так, магазин снял с продажи «Тело каждого» Оливии Лэнг и «О женщинах» Сьюзен Сонтаг — те самые книги, за продажу которых ранее оштрафовали магазин «Подписные издания». 

Снимают с продажи и книги, которые пока не попали в поле зрения власти. Ирина рассказывает, что на всякий случай работники убрали все книги Kolonna publications — издательства, специализирующегося на достаточно радикальной художественной литературе (Уильям Берроуз, Пьер Гийота, Кэти Акер, Жорж Батай и др.): «Какие-то их книжки уже точно нельзя продавать, но на всякий случай мы убрали вообще всё. И, кажется, не только мы. Но люди постоянно ищут книги издательства в магазине и спрашивают о них». Раньше таким людям работники могли продать книгу из-под полы, но после случая в другом магазине, когда казавшийся «своим» покупатель донес на сотрудницу, продавшую ему «неблагонадежную» книгу, магазин отказался от этой практики и окончательно снял издания с продажи.

Еще одна причина осторожности — периодические визиты сотрудников на мероприятия, которые проходят в магазине. О том, что это необычный посетитель, рассказывает Ирина, догадаться несложно: как правило, их внешний вид и поведение контрастируют с тем, как выглядят и ведут себя остальные.

Существуют и другие стратегии работы в новые времена. Так, один собеседник The Insider рассказал о набирающей обороты практике — возвращении самиздата. Он отметил, что еще несколько лет назад скорее в шутку обсуждал с коллегами то, что сейчас становится непосредственной реальностью: «Возникли самиздатские проекты, которые абсолютно игнорируют всю привычную и на самом деле мнимую логику, что издательство должно быть зарегистрировано, что оно должно размещать заказы в типографии и так далее. Да нет: дома принтер стоит, купили еще один принтер, резак, промышленный степлер — и всё, ты уже сам себе издатель. Если ты еще и сам верстаешь, то полный цикл производства, по сути, у тебя в комнате».

Он добавил, что такие практики больше всего подходят для проектов, издающих андеграундную литературу (как русскоязычную, так и переводную) — тиражи у таких книг небольшие в любом случае, поэтому и конечный продукт будет для читателя практически неотличим от напечатанного в типографии.

Издатели, уехавшие из России, сегодня печатают книги, запрещенные в стране. Создатель издательства Freedom Letters Григорий Урушадзе часто берет в работу книги, запрещенные в России:

«То, что запрещают в России, выходит у нас почти сразу, — например, „Наследие“ Сорокина. Скоро выпустим снятые в России с продаж книги Гениса. Издали две книги с лучшими материалами газеты „Собеседник“ и журнала „Горби“ — их объявили „иноагентами“, они вынуждены были закрыться. Мы сохраняем эти тексты для истории. Также были случаи, когда у нас выходили полные версии книг, изданных в России с купюрами».

Кроме того, Урушадзе отметил, что Freedom Letters всячески старается довести публикуемые книги до российского читателя. Иногда издательство привозит книги из-за границы, а иногда печатает в России. Решение о том, какую тактику избрать, принимается ситуативно: «Печатать или привозить — по ситуации, которая меняется ежедневно. В Москве печатали „Спрингфилд“ и „Мышь“, например, пока их не запретил лично генпрокурор, часть тиражей уничтожили. Но мы продавали эти книги и после запрета».

Необходимость цензурировать книги неминуемо ставит перед участниками издательского процесса вопросы о цене компромисса, о том, насколько вообще цензурирование оправдано. Один из самых громких скандалов последнего времени, поднимающий эту проблематику, связан с изданием книги стихотворений Анны Горенко, поэтессы-эмигрантки, умершей в 1999 году в Израиле. 

Этот сборник московское издательство «Выргород» опубликовало с отточиями, заменяющими потенциально опасные места в стихотворениях. Яркий пример таких купюр — стихотворение «Ловил тебя и был уличен…», в котором отточиями заменены два слова: «бисексуален» и «наркоман».

Дополнительной сложности здесь добавляют образ жизни и специфика творчества Горенко, которая достаточно много писала о вещах, сегодня запрещенных в России, и погибла от передозировки наркотиков. Как отметил исследователь Илья Кукулин в своей статье об этом кейсе, «таким образом издана книга поэтессы, которая больше всего ценила свободу и при жизни отвергала любые табу».

Кукулин признает, что и само по себе решение о публикации текстов с купюрами достаточно неоднозначно: 

«Вопрос о цене самоцензуры в каждом конкретном случае — очень болезненный. Он опасно близок к дискуссии о допустимости компромиссов с репрессивным режимом ради „сохранения институций“. Я согласен с теми, кто говорит, что в таких компромиссах очень быстро „сохранение институций“ становится самоцелью и от институции чаще всего остается только прежнее название (и то не всегда)».

На решение издательства опубликовать книгу с отточиями общественность отреагировала по-разному. Кто-то, как сотрудница московского издательства популярной литературы, поговорившая с The Insider, считает, что такими действиями «Выргород» перестраховывается и «падает раньше выстрела». 

Другие, как поэт и прозаик Евгений Никитин, напротив, вступились за публикаторов: 

«Боря Кутенков издает эту серию на свои деньги в стране, где за это можно присесть. Это делает все претензии к нему немного двусмысленными. Скобки, обозначающие пропущенные слова, делают зияния видимыми — и тем самым делают видимым сам репрессивный аппарат, вынуждающий к таким зияниям. А претензия к этому компромиссу фактически означает, что мы оставляем российскому издателю выбор между молчанием и тюрьмой».

Сам Кукулин считает, что в этом споре «в наиболее ясной форме сказалось напряжение, порожденной асимметрией между возможностями уехавших и оставшихся по участию в культурном действии». В качестве альтернативы размежевания по противоборствующим лагерям Кукулин предлагает действовать, исходя из предпосылки, что неподцензурная литература в равной степени необходима и уехавшим, и оставшимся. 

К примеру, вместо критики в соцсетях исследователь предлагает уехавшим, чьи возможности высказываться публично значительно выше, «ответить на это издание размышлением о том, что означает поэзия Горенко сегодня для развития русской литературы — в ситуации нынешней агрессии против Украины и новой эмиграции».